Розанов написал, что Россия погибает от неуважения к самой себе, а по-русски -- от презрения, и не только к себе,а к человеку, вообще. Как дьявол, который без снисхождения к человеку, который не понимал, почему его, ангела, предпочли вот этой твари. Я это недоумение понимаю. Я русский, злой.

Поэтому добрый русский почти ангел, их тех, кто против Бога не восстали, не оскорбились тем, что Он человека им предпочел.

Женщины добрее. Хотя прощать не умеют.

Русский мужик, ведь он крестьянином когда-то был. Но это когда было, в доисторические времена, как говорили.

А "новые русские"?

Это дети коммунистов, комсомольцы, за гранью добра и зла. Они и убьют не из злости, а по делу. anatoly.org!

Злые и мстительные?

A Anatoly?

or

antohins.vtheatre.net/cast/anatoly?

...

Не ищи, доброго Антохина не найдешь, его нет. Его никогда не было.

Не может быть.

Ни в хорошие времена, ни в плохие -- злой он и есть злой.

Озлобленный?

А Иван-Дурак? fool.vtheatre.net

Злой дурак?

Что злых американцев не бывает?

Немцев злых мало?

А татары добрые?

От этой ненависти к человеку и убивали того, кто близко. А кто близко -- отец, брат. Попадались под руку и другие, всякие, кто поблизости.

Как всех русских русские не извели -- вот чудо.

Что их остановило?

Нет, не покаяние.

А что?

...


Russian font: "view" in your browser > encoding > cyrillic (Windows) * Antohins' Page in "Father-Russia" * дневник
timeline : до -- и -- после * 00s * 10s * 20s * 30s * 40s * 50s * 60s * 70s * 80s * 90s * XXI * 2004 * 2005 + 2006 & 2007-2008-2009
И как тогда, как много раз, он ждал чуда. Какого чуда, он не думал об этом, но того, чтобы изменило жизнь, чтобы все поставило на место. Ну да, чтобы фразы были закончены, красивы, чтобы хотелось их повторять и помнить, вспоминать... Так было традцать лет назад, двадцать, десять... Я понимаю, что безнадежно, ну а все-таки, а если, а вдруг?
Ozon.ru


RussianPages
Русские Страницы
Moscow Radio webcast (new window) *

Яндекс цитирования

2005 Russian Diary
дневник
Рейтинг коммерческих и информационных сайтов России
updates
 Радио Свобода
Anatoly-80s

Конечно, все было не так, все не так, все -- хуже. Гораздо хуже.

Я давно открыл все. Почти все. Свои мысли, чувства. В надежде, что в этом спасение, что это мой последний шанс.

Сейчас после инсультата я с ужасом понимаю, как незначительно, как низко, как просто плохо это "все"! Это все -- я.

Понять что-либо из того, что пишу, трудно. Но то, что видно, -- позор.

Не знаю, зачем продолжаю. Дневник надо прекратить.

Да он красуется, этот господин, капитан Лебядкин! А может даже Мерзляков? Кокетничает...

Что же удивляться, что остался я в полной изоляции? А этот интернет, иллюзия связи -- что я получаю в ответ на годы вложенные в страницы? Глупости.

Ну а что там читать? Конечно, просматривают, а не читают. так ведь ничего не написано! Что читать?


-- А что, собственно, хотел? И хочу... Да, вообще, ничего. Хотел писать, как хочу. И ничего не просил. Почему нельзя было меня оставить в покое? Почему надо, "как надо", "Как положено", как все? Ответа нет и здесь...

АНАТОЛИЙ. Я в белой рубашке, тоже в мае, не знаю, сколько мне, пятнадцать, никого вокруг, может быть два или три утра, иду с улицы Горького, через Красную Площадь, домой, в Замоскворечье, через каменный мост, и фонари в черной воде, тихо, чисто, как после дождя, все спят, даже Кремлевские вороны и куранты. Я остановиться хочу, так хорошо, но не могу, ноги так и несут от счастья. Да что так радостно? Что молодой? Что ночь прекрасна? Что жить хочется? Что один в городе? Не знаю, ничего не знаю. И даже на Пятницкой никого, а потом переулки, переулки, Озерковская набережная. Откуда я шел, не помню, только как шел помню, как рад жизни был помню. О чем я думал -- да сразу обо всем. Влюблен наверное был... *

End: Мое падение началось давно. Может быть тогда, когда жизнь "обещала" так много. Где-то в семидесятые...

А дальше все по инерции. Когда я все еще думал, что "счастливый"...

Как это вышло, что из угрюмого подростка, без всяких надеж, я превратился в молодого человека полного надежд? Вот в эти несколько лет и было все, а потом, а потом -- иллюзии движения. Долго -- вся жизнь так прошла.

"Антохины" об этом. О признании моего поражения.

Антохин -- это я.

Там, где они все.


Дарвин, почему я держал его так долго на моих страницах Антохиных?

Ну да, о моем происхождении. От обезьяны.

Страшно, если действительно поверить.

Не могу даже думать ни о ком, только о том, что я и есть эта обезьяна. Думаю моя ненависть к себе в четырнадцать лет, когда паспорт получил и увидел свою фотографию, от узнавания этого. Когда даже не знаешь, что знаешь...

Обезьяна... у нее нет ни гражданства, ни национальности. Какая ей разница в каком веке она жила? И жила ли... Что она там пишет?

Говорят, что человеческая история заканчивается, если уже не закончилась. Моя жизнь тоже заканчивается, если уже не закончилась. Что мне до истории, даже моей собственной?

"Введение" кончилось. Больше "предисловий" нет. Пиши, как есть.

...

А умирать придется как отец. Под поездом.

Но не сегодня.


anatoly.org
2005: Может кто-то и любит их, толпу, группы, тусовки, классы, не знаю. Может кто-то любит этот улий, человечество, народ и народы. Хотя скорее всего от страха. Хотя Розанов о солдатах августа 1914 написал, "по-бабьи"...

alone-godot06
Waiting for Godot

new-2006

Brodsky Nobel Speech (bottom, quotes): Эстетический выбор - индивидуален, и эстетическое переживание - всегда переживание частное.

... Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека спасти можно.

... В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим.

... мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. ... роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.

... и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет.

Я не призываю к замене государства библиотекой - хотя мысль эта неоднократно меня посещала...

Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступления против литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не цензурные ограничения и т. п. , не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое - пренебрежение книгами, их не - чтение. За преступление это человек раплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация, она платит за это своей историей. Живя в той стране, в которой я живу, я первый готов был бы поверить, что существует некая пропорция между материальным благополучием человека и его литературным невежеством; удерживает от этого меня, однако, история страны, в которой я родился и вырос. Ибо сведенная к причинно - следственному минимуму, к грубой формуле, русская трагедия - это именно трагедия общества, литература в котором оказалась прерогативой меньшинства: знаменитой русской интеллигенции. (end of part II)

Это поколение - поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага. Тот факт, что не все прервалось, по крайней мере в России, - есть в немалой мере заслуга моего поколения, и я горд своей к нему принадлежностью...

(C) The Nobel Foundation. 1987

Книга Дурака 2006

...


Index * Shows * Film-North * Theatre w/Anatoly * Theatre Theory * Classes * VIRTUAL THEATRE * Plays * Father-Russia: nonfiction (fragments) + RAT Russian American Theatre * In Russian: plays-in-progress * Cyber 3 Sisters: prod notes * t-blog and Anatoly Blogs - News

-- Отец, а что он там пишет все?

-- Не знаю, мать, не спрашивай.


Сколько их, этих дней, этих ночей, этих часов, когда кажется, что вот, здесь, наконец, что теперь начнется та свобода, когда все глупое и мелкое не будет иметь над тобой власти...

И так проходит жизнь. День за днем и час за часом.

Dreams: 8.27.05. Многое ли надо этому подсознанию? Да и что было в этом сне? Какие-то стеклянные стены, обеды, которые приносят и все едят вместе, да еще секретные лифты на одного, и все это во дворце с широкими мраморными лестницами... Подождите, да говорят они по-русски.

Проснулся. Пошел на кухню за кофе. Ну да, КГБ, а что это еще было?..

А тогда в начале семидесятых все могло пойти иначе.

Вербовали меня на втором курсе, когда я уже был и коммунистом и редактором газеты "Путь к Экрану". Сначала деан иностранных студентов, в потом и другие мужики из комитета. Даже в кабинете ректора, который послушно вскочил из-за стола, пожал всем руки и удалился, чтобы не мешать.

А чего я тогда отказывался? Они правильно меня вычислили -- и то, что предатель, и что ничего из меня не получится. Арбузов думал, что талант -- и хотел верить ему. Вот и отказался от старшего лейтенанта, от двойного оклада... А что надо делать было? Да пустяки. То, что и делал, но еще присматривать -- и "стучать". На друзей и знакомых, конечно. А там бы и язык выучил и писал бы больше, а не как теперь, и был бы к восьмидесятым подполковником...

"А вы подумайте хорошенько, с семьей посоветуйтесь," А что советоваться, я и так знал, что они все будут рады. "Органы" были и, думаю, так и до сих пор, организацией уважаемой и нужной. Какое же это государство без секретной полиции? За народом следить надо, а то может так распуститься... Ну понятно.

Правильно эти ребята мне тогда все говорили. И про то, что русский, молодой, уже отец... Это я тогда от своей российской жизни отказался. А потом опять. И опять...

Я, понятно, тогда не знал, что не от КГБ отказываюсь, а от всей своей жизни. Тогда я ни о каком бегстве не думал. Ну и что не печатают? Ну пугают, так ведь не сажают, не бьют...

Вот тут-то оно и было. Я ведь знал о тех, кого сажали, даже знал тех, кого били эти крепкие ребята, боксеры и дзюдисты с высшим образованием. И Сахаров был, и Солженицина они в самолет сажали -- но не меня же...

Когда бьют, плохо, а когда бьешь, еще хуже.

Вот и вся история. Раз так, на улицу не выходи.

Я и не выхожу.

Ах, дурак, ну что там, писать! Писал бы, да еще как! Сколько писать надо было донесений! Да еще и немецкий бы выучил, в культурном зарубежье бы жил...

А книжечка эта, тяжелая, темно-красная, кожанная, с золотыми буквами, каждый мальчишка только мечтать может -- показал, пускают без слов, куда угодно. И тайны. Ты знаешь, а они нет. И еще -- "свои", разведчики, специальные квартиры, места встреч, коды, взгляды, молча, одеколон хороший, заграничный, а мундир в шкафу, меняй погоны только, тонкие, серебрянные, звезды новые, вас к телефону...

Володя, домой, обедать!

Родине служу, государству, мама. Это мы с женой на отдыхе.

Да куда профессору без нас, да еще с фамилией такой несуразной... Куда без нас, Антохиных. Что я тебе говорил, старик?

Тихо едешь, дальше будешь. Ковер красный, коридоры длинные, кремлевские. Иди, иди. Вам сюда, Анатолий Георгиевич...

Эх, вы, болтуны! Коммунисты, капиталисты фиговые! Никакой дисциплины нет. Язык за зубами держать надо, терпеть, ждать, готовиться. И пить уметь тоже надо. Скромнее будь.

Вот и пришло твое время, Володя, правильный выбор сделал тогда. Где они все теперь? Дала, дура, сама отдалась. Куда денется, Россия эта? Бери, не хочу. Что она знает?

А дальше что? А дальше -- все. Много вы вопросов задаете, проще надо быть...

...

mister A.

Страницу Anatoly я оставлю для американского Антохина, а здесь немного о советском.

Николай Климонтович (Октябрь) * Далее везде http://magazines.russ.ru/october/2002/2/klim.html

Надо заметить, что Вашингтон — идеальное место для русских жюльенов сорелей. Город наводнен богатыми вдовами ли, разведенными ли, изнывающими от скуки дамами от сорока пяти и выше, готовыми к приключениям с предоплатой с их стороны. И не могу удержаться, чтобы не рассказать одну эмигрантскую литературную историю.

Был некогда в Москве преуспевающий относительно молодой литератор и сценарист Анатолий Антохин, я знал его через своего старинного приятеля поэта Витю Коркия. Это был франтоватый красавец блондин не без общественного темперамента — достаточно сказать, что он редактировал вгиковскую многотиражку. Будучи примерным комсомольцем и юным дарованием,— кажется, он успел наваять пьесу про Ленина, впрочем, может быть, это был другой эмигрант — антисоветчик Юрьенен,— однажды оказался включен в делегацию молодых писателей от Союза — для посещения Италии. В Риме он натурально сбежал. Андрюша Кучаев, известный наш юморист, бывший членом той же группы, сидя в пестром буфете ЦДЛ и вспоминая этот эпизод, очень ругался матом: из-за Антохина группу срочно отозвали, не дав отовариться и лишив шопинга.

“Литературная газета” замечательно отозвалась на этот инцидент: “Предатель Родины Антохин всегда был аморален: он бросил в Москве жену и женщину, которая ждет от него ребенка”. Про Ленина ни звука. А женщина, о которой шла речь, действительно имела место быть, долгие годы они жили в гражданском браке, звали ее Татьяна Агапова. Знал ее и я: она была многолетним редактором в Министерстве культуры, и свои пьесы я таскал к ней с тем, чтобы в театр — скажем, за “Снег” — был переведен мне министерский гонорар. Она действительно родила Антохину дочь — прелестную маленькую блондинку с огромными сумасшедше голубыми глазами. И очень хорошо о Толе отзывалась. Нынче они с дочерью давно в Америке, и, по слухам, Антохин в дочурке души не чает. К тому есть дополнительные мотивы, помимо одной отцовской нежности: эта самая Даша — единственный его белый ребенок.

Теперь — прокрутим назад. Рассказываю со слов Елены Якобсон, излагавшей эту историю с уморительным юмором. Достигнув вожделенной Америки, беглец и изменник Антохин оказался натурально в ее вашингтонском доме.

Она вспоминала, что он любил рассказывать, будто вывез свои бесценные произведения из России, переписав их на туалетную бумагу и обмотав ею торс. Как и меня, светская Елена Александровна стала водить его в дома. Тут-то Антохина и подцепила некая богатая вдова, подхватила и перенесла на Гавайи. Что там произошло у них в карибском раю — неведомо, но только через полгода Толя от вдовы сбежал, совсем как Гекльберри. Он был на последнем издыхании, без денег, но с окрепшим английским. Чувствуя себя несколько проштрафившейся, Елена Александровна напрягла свои связи, и Толю, как пострадавшего от коммунизма, взяли преподавать русскую литературу в какой-то колледж в Нью-Йорке. Все бы хорошо, но среди студенток у него оказалась эфиопка. Не простая, а — принцесса, принадлежавшая к обширнейшему семейству только что сверженного императора. Антохин, не долго думая, принцессу соблазнил, она забеременела, история получила огласку, его вышибли с работы, и, чтобы не перекрыть себе навсегда американское академическое поприще, он на ней женился. Когда Таня Агапова прибыла в Америку, она позвонила мне в Вашингтон с Аляски и рассказала, что была у Антохина: тот преподавал в каком-то дремучем колледже в одном из безвестных штатов, жил с эфиопкой и тремя, что ли, черными детьми и Таню с дочерью содержать никак не мог, хоть принцесса приняла их очень тепло.

Однажды я был приглашен одной русской дамой по имени, кажется, Людмила Фостер (Фостер — по давно иссякшему американскому мужу), известной, поскольку она много лет вещала по радио “Голос Америки”,— на бал к какой-то русской баронессе, внучке уж не Врангеля ли, который та давала в шикарном вашингтонском отеле. Бал был посвящен созданию дамского русского общества “Америка — Россия”, предполагались матрешки, икра, осетрина и фольклорный девичий ансамбль из метрополии. Впрочем, больше я никогда ничего об этом обществе не слышал, ну да в те годы была ведь невероятная русская мода в Америке: Горби, Берлинская стена и все такое. Несколько утомленный сумбурно клубящимся дамским карнавалом, я спустился в бар. Рядом за стойкой сидела черная пара. Едва девушка отлучилась, ее спутник повернулся ко мне. Он сразу же сказал, что из Эфиопии. Я представился русским. Чем я занимаюсь? Писатель.

— О,— воскликнул он,— у меня сестра замужем за русским писателем! Ан-то-хин,— добавил он по слогам.— Не знаете его?

— Знаю,— кивнул я.

И тут эфиопский принц, совсем как в России, спросил наивно и тревожно:

— А он хороший писатель?

Антохин, насколько мне было известно, давно ничего не писал.

— Отличный,— заверил я арапа...

Может и в правду все было так пошло?

Мне бы знать, ведь со мной было. Со мной?

Трудно даже представить, что со мной.

"Что можно сказать об Америке, которая одновременно ужасает, восхищает, вызывает жалость и дает примеры, достойные подражания, о стране богатой, нищей, талантливой и бездарной?

Мы можем сказать честно, положа руку на сердце: эту страну интересно наблюдать, но жить в ней не хочется."

http://lib.ru/ILFPETROV/amerika.txt

Возражать товарищам не хочется, но Америка дала мне второй шанс, как называется. Может быть я им не воспользовался, но без Америки его у меня не было. Да ладно...

Можно смеятся, но тоже не хочется. Кто кого наблюдает? Не знаю.

А может быть никогда и ничего не было -- ни таланта, ни воли, ни ума?
See who's visiting this page. ©2004 vtheatre.net *

©2005 filmplus.org *
* home * about * guide * classes * advertise * faq * contact * news * forums * mailing list * bookstore * ebooks * search * calendar * games * polls * submit your link * web * 2008 * 2009
Страшно. Возможно бег мой, даже во сне спешу куда-то, просто бегство от бездарности, никчемности, от проклятья.
Что меня так удивил мой сетевой невольный автопортрет? И почему раньше не видел? Что я видел?

"Все таное станет явным" -- это старость. Все становится на свои места, не те, которых хотел, а те, что скрывал. Тайные интересы -- и насколько "явное" было "твоим"...

"Старик" -- это для дневника.

И рукописные страницы...

Русский Американец" -- но я не чувствую себя ни русским, ни американцем. Я даже не знаю, что это такое. Поэтому и пишу. Это в советском паспорте было написано "русский" -- но мой паспорт был не про меня, а про них. В Америке у меня есть длинный номер, который тоже не обо мне, но без которого нельзя, как в тюрьме. Может номером этим и надо было назвать мои страницы, но номер этот надо держать в секрете, чтобы кто-то не стал мной! Вот как просто стать другим. Можно было бы назвать свою "сеть" по моему имени и фамилии, но с этими именами у меня тоже проблемы, бесчисленные.

По-английски с именами и названиями мне проще, язык не "родной". Тут сразу ясно, что не про меня.

Personal Politics

Google
Web antohins.vtheatre.net

А чем эта книга отличается от "Реального Социализма"? В третий раз пишешь? Что же там было такое, из-за чего убежал? Что-то важное? Столько лет писал...

Никто о ней не спрашивает и сам я не вспоминаю. Что там было такое про сициализм, чего мы не знаем?

Стихи...
 


  


yourdictionary.com
Если будут силы на "Американских Антохиных", тогда станет понятно, что я не про "русских и Россию" -- они просто стали выражением этого "вселенного" выражения "жизкого в положении высокого". И в этом Великом Хаме, рабе, плебее оказалось много чего. Те двое распятые вместе с Христом. Дали им прожить и поцарствовать. Что получилось, сами судите.

"Антохины" построили "Новый Свет" ("Америка")... Мужики, крестьяне и ковбои. Надо бы о кулаках. Куски из потеряной рукописи "Реальный Социализм".

"Московские Тетради", которые зарыл в Переделкино.

Стихи...

Марина Цветаева
ТАК

"Почему ты плачешь?" - "Так". -
"Плакать "так" смешно и глупо.
Зареветь, не кончив супа!
Отними от глаз кулак!
Если плачешь, есть причина.
Я отец, и я не враг.
Почему ты плачешь?" - "Так". -
"Ну какой же ты мужчина?
Отними от глаз кулак!
Что за нрав такой? Откуда?
Рассержусь, и будет худо!
Почему ты плачешь?" - "Так".

(c)2005 virtual theatre * Anatoly Antohin books.google.com + scholar.google.com
* rusam *

RUSSIAN HISTORY 20th century amazon

NB

Brodsky: ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мученником или властителем дум в деспотии. (Nobel Speech)

... Если искусство чему-то и учит (и художника - в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней - и наиболее буквальной - формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности - превращая его из общественного животного в личность. ...

Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь, ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается.

Я не коментирую Бродского. Просто перечитал. Я цитирую.

Этой "частности" Антохины не понимают. Одиночества не ценят. Не любят. Даже в Америке. "Наши" и "Мы" -- берегись одиночка, один в поле не воин.

А почему воин? Воином не хочу.

В Настоящей трагедии гибнет не герой - гибнет хор.

... Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на пустом - точнее на пугающем своей опустошенностью месте.

1987 -- По какому времени? Нью-Иорка, московскому? Мы все живем в разных временах и в одном пространстве. Вот тебе, бабушка, и хронотоп.

Он, прав, Бродский, всех не спасти. Даже красотой. А вот отдельного человека можно и нужно.

Как? Книгой. По-Бродскому.

Да, это ангельская природа человека, как говорили прежде. Небесная. ...

new

Северное сияние. Почему я пользуюсь этим снимком для страниц "новое"?

Неповторимость. Несхожесть с самим собой?

Так поколение и кончилось (мое) и кончились поколения.

Это очень непривычно для русского. Даже для американского русского.

А как еще покончить с "народностью"? Чтобы "народность" эта стала частной, личной, тайной, как Бог? Вот какая "приватизация" нужна.

linkedin.com/in/antohin

home: 2007 * cover * show * appendix * glossary * dictionary * biblio * books * links * references * list * faq * new * updates * references * notes * sum * subscribe * polls * your link * images * photos * pix * sounds * graphics * archive * store *

 
Web antohins.vtheatre.net
newRussian.org newAmerican.biz
Russian America Top. Рейтинг ресурсов Русской Америки. be number one my yahoo + Anatoly' blog RSS + Мой русский Yahoo
Найти: на

[ newrussian.org: Электронные библиотеки, объединяйтесь! ] ma.gnolia.com/groups/RU * my live.com/RU & anatolant.livejournal.com